КУЛАКИ

КУРКУЛІ

В краю, где круглый год непогода и зима,
И моря ностальгическое рев, и варвары вокруг…
«Овидий» 1935 Г.Зеров

Ну что бы, казалось, слова — вопрошал поэт, ну и что? Всего лишь названия предметам и явлениям, которые мы (люди) придумали и употребляем для того, чтобы идентифицировать и рассказать о тех предметах и явлениях – (это по крайней мере совпадает с определением в Википедии).

На первый взгляд, звучит довольно безобидно, и с поэтом можно было бы согласиться, что действительно — “слова и голос, больше ничего”, если бы не было двадцатого века со всеми его кровопролитиями и гонениями (по крайней мере в этой части мира) и с далеко уже не таким невинным применением некоторых слов.

Я не филолог и мой интерес к словам и их применения станет понятным чуть позже, а пока погрузимся в определение: как видно из названия этой статьи, речь пойдет о слове “кулак” (в множественном числе “кулаки”).

Словарь Гринченко, выданный в 1907 дает такое определение этого слова:

Кулак, ля, м. Пришлый, захожій изъ другой мѣстности человѣкъ, поселившійся на постоянное жительство. Екатер. г. Залюбовск. Слав. Д. Эварн. Въ Чигирь. в. — прозвище, даваемое въ насмѣшку мѣщанами казакамъ черноморцамъ.

Откровенно говоря, я был очень удивлен таким определением, которое совсем не вяжется к настоящему нашего обихода. То есть, по Гринченко, кулак — это чужак, что осел здесь.

Википедия дает уже более узнаваемое определение:

Кулак (рус кулак) — пренебрежительная название зажиточного крестьянина. В Советском Союзе конкретное значение существенно зависело от текущей политической конъюнктуры и могло означать как зажиточного крестьянина, так и противника коллективизации вообще, независимо от имущественного состояния.

В статье на Википедии наталкиваемся, в частности, следующее:

Слово «кулак» имеет явно тюркское происхождение. Предполагают, что источником могло быть турецкое korkulu («то, что внушает страх, страдания, опасность»), образованное от глагола korkulmak («бояться»)

То есть, анализ происхождения этого слова добавляет к “чужака” еще признак опасности, страха, что внушает этот чужак, и это в общем (на мой взгляд) вписывается в определение Гринченко – прийда, что здесь осел и что страшит автохонів. Такое определение и, соответственно, употребление этого слова продолжалось по крайней мере в то время, когда был издан словарь Гринченко.

Позволю здесь себе пофантазировать: на мой слух (в первоначальном значении) это скорее предостерегающее слово, чем, скажем, звинувачувальне, оно призывает остерегаться и быть бдительным, чужаки могут быть опасными, в этом есть даже что-то предостерегающе-детское – “не разговаривай с чужими дядями и тетей, потому что кто знает, что они за такое…”

Понятно, что исследовать, каким образом такое первоначальное значение трансформировалось в то значение, которое мы слышим в этом слове сейчас — это задача для профессиональных филологов и языковедов (к которым я не принадлежу).

Теперь обратимся к текущему определения по Википедии, в нем отчетливо слышатся две доминирующие признаки: “оскорбительность” и “независимость от фактических признаков”.

Так, во-первых, это безоговорочно уничижительная форма, пренебрежение, от затравленно-озлобленной формы, близкой к зависти, вплоть до откровенного клеймение – “не такой, как мы”, и уже не просто чужак, а тот, кого надо уничтожить. За несколько десятилетий в начале прошлого века это слово из предостережение (внимание и восклицательный знак), стало клеймом (бей его).

Во-вторых, “независимо от имущественного положения”, добавьте еще и независимо от первоначального значения слова, то есть независимо от степени (чужинності, опасности), как показывает история, независимо от любых аргументов, кроме политической целесообразности где-то там на верху, а внизу в зависимости только от пороков, комплексов, зависти, злобы и степени низости.

В двадцатых-тридцатых это слово стало черной меткой, тавром, обвинением, по сути, приговором. Приговором, который не требует ни аргументов, ни доказательств, потому что точность определения, уместность определенных явлений и соответствие доказательств становятся ненужными, когда можно просто ткнуть пальцем – “кулак!”

Мое личное знакомство со словом “кулак”, как и у большинства моих сверстников, прошло в школе, еще в советской школе, в начальных классах – “кулаки”, “кулаки”, “врагі народа” и тому подобное… Впоследствии, в старшей школе, на которой табличку с буквами “…СССР” заменили на другую табличку со словом “…Украина”, которая, однако, не перестала быть советской школой, учитель истории уже рассказывал нам о “перегіби коллективизации”, о “реальном положении дел” и “искусственный голод”, но верить тем самым учителям, которые несколько лет перед тем добросовестно пугали нас военной угрозой империалистов и капиталистов не получалось. Впоследствии риторика менялась, дойдя в какой-то момент к настоящему надрывно-пафосного “памяти жертв…” в течение одного отдельно взятого дня, с цветами, венками, колосками, свечами, речами и упитанными мордами, что со всех экранов изображают в этот день на своих искривленных мордасам тоску и сочувствие. Ну, и вы все это сами знаете.

История -“рассказ о прошлых событиях”- это довольно абстрактная наука, когда ее воспринимать из книг, кинофильмов, телевизоров и других официальных источников. Когда же ее рассказывают современники событий, которые пережили те события, и когда те участники это люди, которым ты безоговорочно доверяешь, потому что это твои родные, это те, чья кровь течет в тебе самом, абстрактные события странным образом становятся ранами, которые, несмотря на то, что их никогда не было на моем собственном теле, болят, особенно, когда их шевелить.

Я уже писал про свою бабушку Екатерину, благодаря которой я знаю историю своего рода, знаю слишком хорошо, знаю, в частности, что ее дедушка, мой прапрадед – дед Федор, был зажиточным крестьянином, если можно назвать состоятельным человека, который ежедневно вкалывает на своей земле. Знаю, что он имел: паровая мельница, землю, дом, лошадей, скот… Знаю, где именно была та земля и сколько ее было, знаю, какие деревья росли у него в саду, знаю сколько у него было братьев и сестер, детей и внуков… Знаю, что дед дал приют мальчишке – нашему дальнему родственнику, но кому-то показалось, что это не родственник, а наемник. Знаю, что именно за “наемника”, деда Федора назвали кулаком и забрали на допросы к ге-пе-у.

А еще я знаю, что когда до одного невинного (давеча) слова добавить невинную (“слова и речь, более ничего”) долю, последствия бывают совсем не безобидными. Когда к слову, что стало приговором, добавить долю “роз-”, получится: “раскулачивание” — а это означает действие, приведение приговора в действие, а именно: для кого-то выселение всей семьи в Сибирь, для кого-то “бєламорканал”, для кого-то преследования и травли (“…чтобы спасти, они своих детей спрятали в ящик и вывезли в сундуке из села, а там дети убежали… Когда мать выпустили из гэ-пэ-у, то она уже никого из детей так и не нашла…”)для кого-то экспроприация имущества, всего имущества, начиная от земли, дома, хлеба и еды и заканчивая одеждой и платками, в которые были укутаны пятилетние детки, а для кого-то это смерть, страшная голодная смерть!

Прошу простить за такие детали, это мизерная частичка истории моего рода, маленькая частичка известной мне истории моего рода. Мой прадед ругал прабабушку, когда та рассказывала все это своим детям, в частности моей бабушки, потому что считал, что это будет слишком сильной моральной травмой для них. Прадеда я не застал, а прабабушку не расспрашивал, потому что в том возрасте таким не занимался, а вот бабушка мне и рассказывала, и писала о тех страшных временах. Все это к тому, что я очень хорошо знаю, что означало быть кулаком, или быть обізваним кулаком, в двадцатых и тридцатых годах…

 

* * *

На дворе сентябрь 2016, действие происходит в одном из столичных музеев во время осмотра непригодной для экспозиции домики (нет освещения, сигнализации и охраны), речь идет о том, чтобы сделать в этой хатке временную выставку керамики (в одной комнате) и, возможно, еще какую-то выставку в другой комнате.

Действующие лица – музейная работница (руководитель среднего звена) и моя жена.

Слова музейной работницы: “…ну, а может вы с мужем сделали здесь какую-то выставку, у вас же такая коллекция?” — жена еле успевает на это улыбнуться, мол, без охраны, без отопления, без света, а музейная руководитель продолжает: “…я знаю, вы не сделаете — вы такие кулаки! В тридцатых годах знаете, что бы с вами сделали?”

Здесь стоит объяснить контекст – мы с женой коллекционеры, имеем небольшую (до четырех тысяч экспонатов) коллекцию народного искусства, большую половину коллекции мы уже оцифровали и выложили на сайт для обзора, значительную часть свободных средств и времени мы тратим на пополнение и уход за коллекцией и на ее оцифровки (фотографирование, обработку изображений и загрузка на сайт). Несмотря на ошибки, которые мы допускали в прошлом, мы очень требовательны к условиям хранения и экспонирования, особенно, когда речь идет о выставки с привлечением наших экспонатов.

Музей, о работнице которого здесь говорится, располагает десятками тысяч экспонатов и имеет несколько сотен работников. На этом и остановимся, чтобы не впадать в тяжкий грех обвинения.

 

* * *

Я намеренно воздерживаюсь от обобщений и не делаю никаких выводов в этом сообщении. Я просто не знаю, какие тут можно сделать выводы. Как я должен реагировать на такие “шутки”, или упреки (если то были не шутки). Я не знаю, как мне с этим быть. Если бы эту фразу произнесли в моем присутствии, боюсь, что я бы не сдержался и остановился бы только тогда, когда та особь, что ее произнесла, уже лазила на карачках, вихаркуючи выбитые зубы из своего поганого рта. Но я бы и этого не сделал, потому и особь женского пола, я на женщин руку не поднимаю. А еще она Божье создание, такое же, как я, по образу и подобию Его сделана.

Я знаю, что мне очень трудно прощать личные обиды, но мне это удается, очень трудно, очень долго, но удается. А здесь, даже через месяц от тех «просто слов», я не мог понять куда меня ударили, не могу вербализовать болевую точку…

 

* * *

С одной стороны, наверное, стоило бы вернуться к первоначальному значению слова, что стало заголовком к этому сообщению и сказать: “Да, мы – кулаки! В таком контексте, при таких обстоятельствах — я выбираю быть кулаком — чужаком, что навевает страх на тех, кто так “шутит”, делает такие намеки. И да, я действительно опасен, опасен – потому что я все помню и не буду забывать!” А с другой стороны…

Источник

Добавить комментарий