«Новое» или «старое» или постмодернизм по-музейницькому

"Нове" vs. "старе" або постмодернізм по-музейницькому

В статье изложены некоторые соображения относительно связи психологии “новое=лучшее” учитывая те проблемы, что возникли сейчас в сфере культуры в целом и музейництві частности. Думаю, что мой опыт работы в музеях исторического профиля на протяжении 1970-1980-х и 2000-х годов является надежной почвой для сравнений и анализа.

На первом этаже дома номер 14 на улице Большой Житомирской в Киеве в 1970-1980 годах содержалась какая-то проектная организация, связанная с градостроительством. В больших окнах того учреждения было выставлено чертежи и рисунки будущей застройки разных уголков Киева. Четкие абрисы этажек, прямые линии дорог и тротуаров, геометрия стилизованных деревьев и человеческих фигур образовывали отчетливые пейзажи будущего, правда немного жутковатые от той своей правильности и прямоугольности. Они были похожи на манекены, которые порой могут показаться жуткими в своей застывшей совершенства.

Проходя мимо того дома, я всегда невольно удивлялся и улыбался. Меня смешила прямолинейность, которая, видимо, считалась непосредственной прерогативой будущего. Меня смешили изображены машины, ведь то были заграничные машины, срисованные с иностранных журналов. То есть авторы проектов осознанно или неосознанно считали, что будущее именно за такими автомобилями (к слову, довольно смело как на 1970-е годы).

А удивляло меня вот что.

Почему мы так уверены, что в будущем все станет лучше и совершеннее?

Почему мы так уверены в том, что новое лучше, чем старое?

Прежде всего попробуем ответить на вопрос: откуда в наших головах этот прочную связь: “новое=лучшее” и является ли он справедливым?

На первый взгляд, связь “новое=лучшее” является справедливым, поскольку он связан с естественной психологической установкой человека, его “надеждами на лучшее”. Однако такое “психологическое” объяснение действует только на уровне отдельного человека, а не на уровне человеческого общества, поскольку хорошо известно, что чьи-то личные представления о “лучше” могут изрядно досадить другим.

На второй взгляд, формула “новое=лучшее” является справедливой, поскольку она связана с идеей прогресса, согласно которой все развивается от простого к сложному (например, от каменного рубила до компьютера), от несовершенного к совершенному; поэтому новое и “прогрессивное” является лучшим за старое и “непрогресивне”. Однако не следует забывать, что идея прогресса (хоть как крепко она втовкмачена в наши головы) — это лишь умозрительная доктрина, развитая теоретиками Просвещения 17-18 вв. для решения определенных мировоззренческих проблем, которые встали перед ними на то время. Хорошо известно, что “прогрессивное” очень часто скрывает в себе такую кучу негативізмів, которая сводит на нет все наши надежды на лучшее (вспомним хотя бы атомную бомбу).

Скажу прямо: чем больше мы будем стараться оправдать связь “новое=лучшее”, то больше переконуватимемося в том, что такая связь, по крайней мере, не всегда является справедливым. В свое время инквизиция или революция в России 1917 года были “новыми” явлениями, но были ли они от того “лучше”?

Даже без детального анализа очевидно, что связь “новое=лучшее” является спорным и принадлежит скорее к сентенциям так называемой бытовой психологии (“folk-psychology”[1]) наряду с такими ее мифами, как “бьет – значит любит”, “толстый – значит добрый”, “черный кот – к неудаче” и т. п., то есть до “истин” вкусовых, интуитивных, субъективных.

А относительно настоящих причин невероятной живучести в наших головах связи “новое=лучшее”, то их следует искать скорее в хитросплетениях современного товарного производства и формирования у нас общества потребления, чем в психологии. Не стоит забывать, что современное производство производит не только товары. Оно вырабатывает и наш спрос на товары, стимулируя, поддерживая и оказывая, в частности, именно связь “новое=лучшее”.

Итак, для того, чтобы предоставить упомянутом связи справедливого характера, четкости и объективности (или, по крайней мере, перевести его из разряда бытовой психологии в разряд формул), его следует немного изменить, то есть “новое=лучшее” нужно изменить на “новое=иначе”. Ведь только так можно избежать предвзятости и поспішливості в оценке того или иного явления.

Давно известно, что движущей силой современного производства уже не является создание товаров. Его двигателем является тиражирование товаров. Именно поэтому такое производство называется “массовым”. При этом главной проблемой является проблема сбыта массовой продукции (грубо говоря, проблема того, как человеку “втюхать” то, что ей не нужно). Для решения этой проблемы создается не только мощная индустрия рекламы, направленная на формирование спроса. Для ее решения разработан огромный массив политических, экономических, научных, философских, художественных и эстетических концепций и доктрин – так называемый “новый взгляд на человека и мир”. По меткому выражению одного из исследователей современного капитализма, в 20 веке. человек стал объектом науки о человеке только с того момента, когда автомобили стало труднее продавать, чем создавать[2].

Этот массив концепций и доктрин получил название “постмодернизм”. Вряд ли стоит глубоко погружаться в суть постмодернизма, чтобы понять его глубинное направление: создание так называемого “массового человека”, “массы” — идеального потребителя тиражируемых товаров. Создание такого человека происходит на основе стимулирования и формирования определенных психологических и мировоззренческих установок, таких как (1) поверхностность (я знаю все), (2) неограниченный рост потребностей (я хочу всего), (3) неограниченное удовлетворение желаний (хочу “жить на полную”), (4) мобильность, энергичность, спортивность (хочу больше этого и того, чтобы иметь больше “драйва”), (5) игровое, карнавальное видение общественной жизни (хочу шоу, только шоу, ничего, кроме шоу), (6) негативное отношение к традиционным ценностям (старое — это “отстой”, хочу каждый раз нового), (7) стирание границ между четко определенными понятиями (хочу быть трансвеститом), (8) стирание граней между элитарной и массовой культурой (бытовые вещи как произведения искусства), (9) восприятие традиционных ценностных центров как центров досуга и развлечений (филармония как место, где “варят хороший кофе”). Список можно продолжить, но, думаю, и так понятно, о чем идет речь[3].

Теоретизация “нового взгляда на человека и мир” привела к появлению специфической запутанной, сложной системы понятий и терминов, очень мало связанной с конкретными реалиями и направленной на размывание смысла того, о чем речь. Чаще всего такие сроки или не содержащие в себе никакого смысла, или иными названиями давно определенных понятий. Распространение этой терминологии, например, в системе образования приводит к тому, что студенты не овладевают смысл, а учатся повторять и жонглировать терминами, в которых мало что понимают. Став экспертом в искусстве манипулирования таким ученым жаргоном, можно даже сделать себе успешную карьеру. Исследователи этой проблемы отмечают о том, что и “сами постмодернисты по-настоящему не понимают того, что пишут их коллеги и перемещаются по тексту от одного знакомого имени или слова ко второму, как лягушки, перепрыгивают заболоченный ставок по лататтю”[4].

Именно от теоретиков постмодернизма в нашей жизни появились такие слова, как дискурс, парадигма, имплементация, сигніфікація, преемственность, атрактивность, контент, плейсмейкінг, воркшоп, нарратив, модерация, отрефлексировать, синергия, вызовы времени и др. Это лишь незначительная часть подобной терминологии. Я привел как пример эти слова только потому, что ими пестрят в том числе и “стратегии развития” ведущих музеев Украины, статьи и интервью представителей этих музеев[5]. И речь идет не только о языковой неоковирність или элементарное дублирование украинских названий иностранными словами. Речь идет о слепое следование терминологии постмодернизма – концепции, крайне противоречивой и невнятной по сути, концепции, имеет, однако, свои глубинные экономические факторы и цели.

Что касается сферы культуры, то идеалом постмодернизма и, соответственно, экономики массового производства является преобразование культуры на сектор экономики, что-то подобное, например, легкой промышленности. Именно в таком контексте следует, наверное, понимать словообразование из “Долгосрочной стратегии развития украинской культуры” Министерства культуры Украины, как “качественный культурный продукт”. Обратите внимание: у нас уже нет произведений, произведений или хотя услуг, а есть понятие, тесно связанное с экономикой — “продукт”. Видимо Минкульт все же пока не отважилось назвать произведения товаром. А зря. Ведь известно, что теоретики того же постмодернизма давно обосновали необходимость преобразования культуры на сектор экономики, а художественных произведений – на товар[6]. Впрочем, видимо постеснявшись назвать художественные произведения товарами, Министерство культуры не стесняется в другом: например, требовать от музеев финансовой самоокупаемости (в идеале – доходности), о чем не раз отмечено в той же “Долгосрочной стратегии…”. На первый взгляд, вроде бы все правильно: музеи должны зарабатывать. Но это является верным лишь в рамках постмодернистской концепции культуры как сектора экономики, которая (концепция) сама по себе является неправомерным. Отношение к культуре как к сектору экономики вытесняет из сферы культуры ее главную составляющую – интеллектуальное, смысловое. Следовательно выхолащивается сама суть культуры как таковой. Культура, лишенная интеллектуального наполнения, перестает быть культурой, от нее остается только название. Не от этого все наши культурологические беды? Кроме того, выдвигая музее на роль экономических игроков на рынке, Минкульт явно лукавит, ведь музеи (1) не являются владельцами и (2) не являются арендаторами того, что они хранят. Специфика музеев как раз и заключается в том, что они хранят и экспонируют не товары, а то, что есть намного больше за товар, то, что не является (и не может быть) тиражированным, и то, что по определению не может иметь монетарного (денежного) выражения, а именно – единицы национального наследия. Владельцем ее, как известно, является народ, который доверил право сохранения своего наследия государству (в лице правительства). И вся риторика Минкульта должна направляться не на оправдания своей капитуляции перед модными концепциями и не на побуждение музеев к зарабатыванию, а на последовательное отстаивание в правительстве такой позиции, которая исключит любую возможность преобразования культуры на сектор экономики, а художественных произведений или музейных единиц – на товар. Подобно другим ценностных центров, музеи должны быть по крайней мере исключенными из списка учреждений, на которых можно зарабатывать. Наконец, не следует забывать, что в случае музеев правительство оплачивает не работу музейных работников. Правительство (и мы с вами как налогоплательщики) оплачивает сохранения национального наследия, который (это наследство, и только он один!) делает возможным как само существование этого правительства (государства), так и само существование нас всех как единого сообщества – народа[7].

В контексте сказанного интересным выглядит так называемый принцип открытости музеев. Этот принцип упоминается едва ли не каждой публикации, что так или иначе касается музейного дела.

На первый взгляд, такое требование является, мягко говоря, странной. Кто, когда и кому запрещал посещать музей? Правильно. Никто, никогда и никому. Ба, даже при советизации туда, наоборот, загоняли чуть ли не палками. Может, кто-то кому-то запрещает изучать фондовые материалы музея? Пожалуйста, оформляешь соответствующий запрос – и работай.

Если требование открытости музея ограничивается лишь информационной плоскостью, то есть, например, каталогизацией фондовых собраний в любом (электронном или печатном) виде, то такая открытость является вполне логичной, и, конечно, от нее выиграют все[8].

Хуже, когда требование открытости сочетается с упомянутым требованием самоокупаемости (и еще хуже – когда есть ее результатом) и переходит в финансовую плоскость. Именно по причине такого сочетания музейщиков заставляют попрошайничать (или танцевать) перед потенциальными посетителями, чтобы правдами и неправдами получить копейку на самоокупаемость музея. Поэтому музей невольно приобретает черты, ему совсем не свойственные. Яркий пример – открытие в Мемориальном музее Павла Тычины клуба изучения английского языка. По меткому выражению одного из комментаторов, теперь логично, чтобы на курсах изучения английского языка читали лекции о творчестве Тычины.

Впрочем, подобные “парадоксы открытости” таят в себе намного больше негативізмів, чем может показаться на первый взгляд[9]. Открытость, в таком ее понимании, есть абсолютно в духе постмодернистской концепции стирания граней между определенными понятиями и нивелирования ценностей (см. выше) и приводит, в частности, к размыванию самого понятия музея как такового. А затем зададимся вопросом: музей – это там, где обучают английскому, музей – это там, где слушают музыку, поют “караоке”, пьют кофе и т. д., словом, музей — это там, где развлекаются?[10]

Парадоксы открытости не оправдываются и так называемой образовательной целью открытости, дескать, будучи открытыми, музеи “сеют доброе, мудрое, вечное” в широких народных массах. Я уже писал по этому поводу[11]. Здесь лишь хочу привести один пример. Если мы пойдем путем именно такой парадоксальной открытости, то вполне возможно, что завтра нас совсем не удивит вот примерно такой диалог:

— Пообедаем здесь, а кофе попьем в музее зоологии.

— А где это?

— Ну вон дом, где львы у входа.

— Так это же художественный музей.

— Да какая разница! Кофе там классно делают.

Один из мифов, на который часто ссылаются сторонники радикальной открытости, звучит примерно так: “сегодня среди широкого круга господствующей является мысль о том, что музей – это скучно”. И из этого будто бы следует логический вывод: необходимо изменить установку “музей – это скучно” на “музей – это весело”.

Почему я называю это “мифом”? Потому, что такое утверждение является недостоверным, оно не опирается на прочный грунт квалифицированных социологических исследований[12]. Кроме того, всегда нужно обращать внимание вот на что: если какому-то человеку в музее скучно, то по определению она является “таким человеком, которому в музее скучно”. И все. Уверен, что такому человеку будет скучно не только в музее. И если продолжить определять человека за местами, где ей скучно, то быстро окажется, что ей скучно повсюду там, где содержится смысл (и где нужно работать над собой, чтобы его понять). Например, в школе или храме[13].

Не следует забывать, что первые музеи возникали именно как святилища — места, где хранятся святыни. А потому и относиться к музеям нужно соответствующим образом.

Подобно святилищу, музей – это место, где можно озариться смыслом, место для внутреннего прозрения и самопознания. В конце концов, музей – это место, что требует от человека внутренней, интеллектуальной работы, и место, где тебя могут этому научить. В этом отношении абсолютно уместными и необходимыми выглядят следующие формы открытости музеев, как мастер-классы изобразительного искусства в Национальном художественном музее (смысл через образ). Такими же уместными для Национального музея истории могли бы стать, например, мастер-классы по изготовлению первобытных орудий (смысл через функцию) или украшений (смысл через образ и функцию). В плоскости “новое или старое” такие формы не являются новыми. Это старые гуртківські формы обучения. Являются ли они от этого “хуже”?

Продиктован экономикой массового производства и опертый на психологическую установку “новое=лучшее” постмодернизм не является таким себе безобидным философским вибриком или художественным эпатажем, или модной “новацией”. Но даже по его “новациями”, заносами и эпатажностью стоит вопрос слишком серьезный, чтобы им пренебрегать, а именно: будем ли мы завтра Людьми?


[1] Термин, который применяют в философии (теории познания) и психологии для обозначения совокупности неочевидных и неопределенных (“житейских”) мировоззренческих представлений отдельного человека или группы людей; так называемая “житейская мудрость”.

[2] Выражение принадлежит Д. К. Гелбрейту – американскому экономисту, автору широко известной работе “Общество потребления”.

[3] Докл. см., напр.: http://postmodern.in.ua/?p=1695; http://studme.org/1284071526820/filosofiya/postmodernizm; http://lektsii.net/1-164043.html

[4] Сокал А., Брикмон Же. Интеллектуальные уловки. Критика философии постмодерна. — М.: Дом интеллектуальной книги, 2002. — 248 с. – на ресурсе: http://scepsis.net/library/id_1173.html

[5] по крайней Мере те из них, которые можно отыскать в паутинке.

[6] См.: Леш С. Социология постмодернизма. – Львов: Кальвария, 2003. – С. 57-68.

[7] Позволю себе повториться: если правительство является неплатежеспособным, то есть не может оплачивать, в частности, сохранение национального наследия, то зачем он такой нужен? При этом может возникнуть примерно такой вопрос: извините, но так было всегда; была плановая экономика – был план по посещению тех же музеев; теперь рыночная экономика и нужно с ней считаться. И, уверяю, мы будем очень долго спорить, пока не поймем одного: культура и рыночная экономика – вещи абсолютно несовместимые. И наш Минкульт, пытаясь “перестроиться” или “адаптироваться” на рельсах рыночной экономики и постмодернистских концепций, может завезти нас в таких тупик, где мы просто перестанем существовать как народ. Итак, перестройка – не как капитуляция или “адаптация”, а перестройка как сопротивление, как противостояние, в конце концов, как вдумчивое отношение к тому противоречивого связи “новое=лучшее”.

[8] Речь идет только о каталог, что будет включать краткое описание коллекций.

[9] Идя путем парадоксальности, не следует забывать, что таким психическим расстройством, как эксгибиционизм, тоже непосредственно связан с радикальной открытостью.

[10] Даже если стать на точку зрения “музей как место проведения досуга”, то и тогда очевидным является то, что музеи всегда будут плестись позади торгово-развлекательных комплексов, ведь, как не крути, а возможности — не те, да и витрины с экспонатами будут мешать…

[11] См. статью “Муравьи, волки, брюки и концепции” на ресурсе: museum-ukraine.org.ua/?p=4656

[12] Хочу подчеркнуть: именно квалифицированных исследований. Любой социолог вам скажет, что “опросы общественного мнения” типа: “скажите, музей – это скучно или музей – это весело?” является неправильным с научной точки зрения и не может быть почвой для каких-то выводов.

[13] Жаль, что у нас церковь отделена от государства. Представьте, сколько можно было бы заработать, требуя самоокупаемости и прибыли от храмов! Видимо, в таком случае у нас давно бы уже в тех храмах танцевали.

 

– писатель (член НСПУ), историк, философ, автор известного эссе “Симультанна история” (попытки развития нового подхода к осмыслению истории), книжек философских новелл и притч “Кот и медуза” и “Письма с того света”, исторических произведений “Одиссея Лукула-волхва”, “Кровь музыки”, “Зодчий”, романов и повестей о нас теперешних “Деревья растут до звезд”, “Путешествие вокруг динозавра”, “Бушмены”, “Хроника абсурда”, “Жить завтра”, “Берег мандариновых рощ”, “Знак пса”, стихов и публицистических произведений.

 
Фото — со страницы НМІУ в Facebook

Источник

Добавить комментарий