Советские и антисоветские мифы на примере истории Харьковской ЧК

Радянські та антирадянські міфи на прикладі історії Харківської ЧК

16-17 октября 2015 г. в рамках проекта «ProMuseum» в г. Харькове состоялась Международная научно-практическая конференция «Цель: осмысление событий новейшей истории, изменений ценностных приоритетов общества и способов их представления в музеях. Предлагаем вашему вниманию текст доклада известного харьковского историка Эдуарда Зуба.

Я, Эдуард Зуб, расскажу вам про такое явление, как историческая мифология.

Встретиться с ним пришлось в процессе исследования истории первой харьковской ЧК.

ЧК – карательный орган. Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем, спекуляцией и должностными преступлениями. Другими словами – советская политическая полиция. Кровь и грязь. И более ничего.

Казалось, откуда бы здесь взяться мифам?

К тому же, предмет исследований был чрезвычайно сжатым во времени и пространстве. Географически – это только Харьковская губерния. Хронологически – первая половина 1919 года. От 3 января, когда Красная армия выгнала из Харькова войска Директории УНР до 24 июня 1919-го, когда красные, в свою очередь, выбили из города деникинцы.

Однако события, что успели произойти на ограниченной территории за относительно короткий промежуток времени, породили целую мифологию. Даже две! Которые можно условно назвать советской и антисоветской.

И прежде, чем рассказать, как и почему это произошло, определимся с термином.

Обычно, под историческим мифом понимают утверждение, что не соответствует действительности. Зачастую противоречит не только доказанным фактам, но и здравому смыслу. И несмотря на все, имеет под собой хоть какое-то РЕАЛЬНОЕ основание.

Вариантов может быть много.

Реальным историческим персонажам приписывают поступки, которых они не совершали. Или наоборот: события, которые действительно произошли, связывают с людьми, которые не имели к ним никакого отношения. Существует и третий, самый интересный вариант: ДЕЙСТВИТЕЛЬНЫЕ поступки РЕАЛЬНЫХ людей интерпретируются так, что от правды почти ничего не остается.

Важным признаком исторического мифа является отсутствие полутонов. Только белое и черное. Когда персонаж положительный, то он почти святой. Когда отрицательный – то вор, которого мир не видел.

И реальность обычно бывает другой.

Как на меня, то точно и самое лаконичное определение ЧК дал не специалист-историк, а… поэт. Украинский поэт Дмитро Фальковский, который сам в юности был чекистом и знал, о чем писал.

«Я служил в ЧК. Дни и ночи голодный, без сил, я на помойке Октября копавсь…»

«Свалка Октября» – подонки революции. Лишь два слова!

Мы даже не знаем, кого именно имел в виду поэт – «клиентуру» ЧК или ее кадровый состав. Но имеющиеся источники позволяют предположить, что и тех, и других.

На самом деле, отнюдь не все из расстрелянных Харьковской ЧК в 1919-м, были политическими противниками советского режима. Как минимум, половина – это уголовники, спекулянты, взяточники.

И не лучшими были и те, кто исполнял приговоры.

Чудом сохранились краткие характеристики бойцов отряда при Сумской уездной ЧК – своеобразной филиала Харьковского губернского. Эти характеристики впечатляют: добрая половина отряда имела судимость еще с царских времен: воры, бандиты, мошенники, конокрады.

Рекордсменом можно считать чекиста Степана Мельника. От сидел, простите, за инцест.

Странно, но именно таких сомнительных товарищей советская пропаганда позже объявит «рыцарями революции». То есть, людьми образцовых моральных качеств.

Подобно настоящим рыцарям, чекисты имели, если верить книжкам, свой кодекс чести. Коротенький, правда. Всего из трех пунктов.

Автором кодекса традиционно считают основателя советской политической полиции Феликса Эдмундовича Дзержинского.

Согласно его указаниям, настоящий чекист должен был иметь: а) чистые руки; б) горячее сердце и в) холодную голову.

Но существовала и другая, альтернативная мифология, зародившаяся в среде противников советской власти.

Чекисты – люди без чести и совести, лишенные каких-либо человеческих признаков. Едва ли не исчадия ада. Преступления чекистов беспримерные, а вину их простить невозможно.

Фундамент этой мифологии было заложено именно в Харькове, жарким летом 1919 года. По причинам вполне объективным.

Захватив город, деникинцы нашли много трупов с признаками не только насильственной смерти, а еще и пыток. Их тщательно осмотрели, посчитали и сфотографировали. С юридической точки зрения процедуру было выполнено безупречно. Все задокументировано, да еще и в присутствии иностранных наблюдателей.

Однако, широкой общественности не предоставили объективную информацию, а… умышленно препарированные слухи.

Имею в виду хорошо известное исследователям информационную сводку №19 от 29 июня 1919 года (по старому стилю), которое распространял деникинский Отдел Пропаганды.

В сводке говорилось, что большевики в Харькове хоронили расстрелянных в специально вырытых подземных коридорах. Цитирую: «Говорят, что в одном из таких коридоров лежало до 2 000 расстрелянных».

Говорили, очевидно, те, кто отродясь лопаты в руках не держал. Никому и некогда было рыть под землей коридор длиной в 2000 тел. А специальной техники у большевиков точно не было. И перепуганный обыватель верил в чепуху!

В том же своде, но несколькими абзацами ниже, фигурирует еще одна цифра: «По приблизительным подсчетам, большевиками расстреляно в Харькове свыше 1000 человек».

И нечего здесь искать логики! Только в одном коридоре 2000, а общее количество жертв почему-то вдвое меньше.

И в конце возведения прячется еще один сюрприз. Цитирую: «Продолжаются раскопки жертв красного террора. Пока что вырыт 239 трупов».

В итоге: три цифры по одному городу Харькову. Выбирай, что душа пожелает.

На самом деле, уже за два дня до выхода сводки №19 была известна полная и окончательная количество жертв в городе: 286 тел в десяти местах захоронений.

После 2-й Мировой войны такая цифра может показаться мизерной. Но в гражданскую, трупы, выставленные для публичного обозрения, произвели на харьковцы шоковое впечатление.

Интересно, что после распада Союза, когда антисоветская мифология переживала ренессанс, на цифру 286 никто не обратил внимания. О 2000 в коридоре тоже не говорили, учитывая явную фантастичность.

Публицистам, которые разоблачали преступления ЧК, наиболее приемлемой казалась цифра 1000.

Красные не сразу поняли, что собственными же руками предоставили своим врагам весомый пропагандистский козырь. В отчете большевика Герасима Шовкуна о первые дни деникинской оккупации Харькова звучит искреннее, неподдельное удивление: и чего они с трупами носятся?! Это же контрреволюционеры и бандиты!

И товарищ Шовкун ошибался. С убитыми бандитами деникинцы не носились. И лить по ним слезы никто не призывал.

В этом нетрудно убедиться, просмотрев газеты, выходившие в Харькове за господство белых. В центре их внимания был только ОДИН объект красного террора – концлагерь по улице Чайковской, 16. Действительно, ужасное место: там нашли 107 трупов.

Но в каторжной тюрьме на Холодной Горе большевики расстреляли не намного меньше – 97 человек. И попробуйте найти о них публикации!

Погибшим в концлагере даже стихи посвящали. На Чайковську, 16 крестные ходы организовывали. Сколько плакатов и листовок о концлагере распространили! А расстрелянных на Холодной Горе деникинская пропаганда упорно не замечала.

Причина проста: они были уголовными преступниками. Следователь, подпоручик Дашкєєв, который вел дело о расстрелах в каторжной тюрьме, упорно пытался найти среди погибших хоть одного «политического». И нашел! Словно в насмешку, лишь одного из 97-ми – поручика Зимина.

Все остальные жертвы и до революции имели проблемы с законом. Да и расстреливали их, сверяясь со списками еще царского уголовно-розыскного отделения.

Для создания мифа о зверей-чекистов нужны были другие, безвинные жертвы. Ведь миф не признает полутонов. Скажи людям, что постреляли убийц и грабителей, еще и благодарить большевикам будут.

А вот в концлагере на Чайковской содержался совсем другой контингент. Там сидели представители зажиточных слоев населения – офицеры, купцы, интеллигенция. Хотя и там не все были невинными. Кого взяли с оружием в руках, кто с антисоветскими листовками попался.

И в любом случае, уголовных преступников на Чайковской не было. За исключением, разве что, коменданта концлагеря Степана Саенко – чекиста и большевика.

Если верить белой пропаганде, Саенко был бывшим каторжником. А также пьяницей и наркоманом. И, главное, самым страшным и кровавым палачом периода гражданской войны. Иначе говоря, олицетворял собой все самое худшее, что только могло быть в человеке.

Этот миф, как и положено, имел твердое фактическое основание. Степан Саенко, действительно, собственноручно расстреливал, рубил и пытал заключенных. Но численность его жертв и влиятельность Саенко значительно преувеличены.

Наибольшую цифру повезло найти в современном еженедельнике «ДС-экспресс» за 20 июля 2011 года. Цитирую: «Степаном Саенко, наиболее жестоким убийцей и садистом лично(!!!) было уничтожено тисячі (именно так – во множественном числе!) тысячи людей».

Откуда «тысячи», когда вся численность жертв Харьковской ЧК за первую половину 1919 года – 286 человек? А после 1919-го Степан в ЧК не служил.

Посмертно Саенко еще и в должности повысили. Несколько лет висела на Википедии статья, где утверждалось, что Саенко был первым председателем Харьковского ЧК. Хотя его настоящая должность – комендант концлагеря.

Стоит отметить, что опровергнуть саєнківський миф можно документами тоже «антисоветского» происхождения. Это, прежде всего, «Отчет о деятельности Харьковского разведывательного центра», написанный белым подполковником Алексеем Двигубським.

Двигубский долго работал в тылу красных и руководителей губчека знал лично. Однако страшного Саенко, о котором кричали газеты, не упомянул в отчете НИ разу. Потому что тот ничегошеньки не решал.

Лишь раз упомянуто Ивана Судакова – коллегу Саенко. Тоже коменданта, но не концлагеря, а губчека.

Зато настоящего голову – Сильвестр Покко, упомянуто четыре раза. А его заместителя Савелия Цикліса – даже шесть раз.

Двигубский словно напророчил: Цикліс сделал блестящую карьеру. Стал майором госбезопасности и начальником административно-хозяйственного управления республиканского НКВД. Фактически – карманом наркома Балицкого. Правда, с Балицким и погорел.

А миф про страшного палача Саенко пережил в начале девяностых второе рождение.

На волне декоммунизации, которая началась после распада Союза, всплыли на поверхность старые белогвардейские байки. Снова заговорили о зависимости Саенко от кокаина, хотя на то время уже точно было известно, что комендант первого харьковского концлагеря прожил 83 года.

Рассказы о чекисте-наркомана мирно сосуществовали (и часто даже в пределах одного текста!) с байками о его молниеносную реакцию и чрезвычайные волевые качества.

В завершенном виде мы получили кокаїніста-долгожителя, который мог мгновенно среагировать на любую опасность и дать достойный отпор любому противнику. Даже в разы более сильному и лучше вооруженному.

И появилось в девяностые и кое-что новое. Старому мифу добавили хорошую дозу… мистики. Историк Александр Зинухов объявил, будто Саенко был членом некоего тайного братства, типа масонского.

Словно внутри ЧК существовал могущественный орден, члены которого защищали и берегли друг друга.

Трудно представить масоном напівграмотного Саенко. А, тем более, бойцов комендантского взвода, с которым даже подписаться мог не каждый.

И даже в вопиющей бессмыслицы тоже было какую-никакую почву. Саенко слишком долго прожил, как для представителя «ленинской гвардии». Его обошли свирепые репрессии конца тридцатых. И народ был склонен думать, что это не просто так. Видно, Саенко имел какое-то серьезное прикрытие.

Отставного палача даже объявили единственным харьковским чекистом «первого призыва», что дожил до брежневских времен.

Да и это было неправдой. До брежневских времен дотянули, по меньшей мере, еще двое бойцов из первого состава Харьковского ЧК – Иван Судаков и Иван Дубограй. Которые тоже внесли весомый вклад в историческую мифологию.

Сравним: Саенко работал комендантом лишь полгода. Судаков – всего тринадцать. Он был комендантом Саратовской, Пермской, Харьковской губчека. А в течение семи лет – комендантом ГПУ УССР. То есть, исполнителем смертных приговоров республиканского уровня. Еще и в 2-ю мировую, в эвакуации, успел пострелять – комендант республиканского управления в Ташкенте.

И мифология – вещь непостижимая. В отличие от Саенко, Судаков остался в истории не палачом, а… педагогом, соратником самого Антона Макаренко. Потому что в 1932-33 годах возглавлял детскую коммуну имени Дзержинского.

Иван Дубограй умудрился дожить даже до горбачевских времен. 14 октября 1985 года журналист «Ленинской смены» взял у него пространное интервью.

Его мы вспомним, когда будем говорить про советскую мифологию. Отметим лишь, что рядом с откровениями Дубограя даже самые нелепые белогвардейские байки выдавались святой правдой.

Вернемся в год 1919-й. В декабре красные выгонять белых из Харькова. Однако никаких попыток оправдать преступления чекистов не видно. Не говоря уже о прославление «рыцарей революции».

Более того, восстановлена ЧК в течение первых двух недель называлась «слідкомом» — следственной комиссией. Позже, в 1921-м, на 5-м съезде Советов звучит откровенное признание: именно слово «ЧК» было столь скомпрометированное, что мы сначала побаивались его использовать.

И советские пропагандисты все равно не сидели, сложа руки. Не можешь отмыться сам – виваляй в грязи врага. И харьковцы начали кормить рассказами уже про белый террор.

Основание для этого было Еще какое! 107 трупов с признаками насильственной смерти большевики выставили для обозрения в помещении Алексеевского училища на Холодной Горе (теперь – школа №18).

И без преувеличений не обошлось и здесь.

Наскоро сотворили миф о Ване Минайленка – одного из основателей харьковского комсомола – коммунистического союза молодежи. Которого деникинцы, вроде бы, замучили в средневековый образ: закопали живьем в землю.

Ване посвятили, по меньшей мере, две книги, а улица его имени существует в Харькове и до сих пор. Но сохранился акт судебно-медицинской экспертизы, где черным по белому указано, что смерть семнадцатилетнего Ивана Минайленка произошла «вследствие паралича сердца после удара в область сердца». Да и комсомольцем его сделали посмертно. По жизни Ваня был членом подпольного «Красного Креста». Не одно и то же!

То есть, имеем здесь чисто мифологический подход: ужасную историю сделали еще страшнее и предоставили ей нужного политического звучания.

И когда мама культового героя, Евдокия Петровна, попросила у властей пенсию за своего сына, ей отказали. Сказали, ты еще имеешь двух, пусть они тебя и кормят!

В отличие от культа жертв деникинщины, чекистская мифология формировалась медленнее и чуть осторожнее.

Только в феврале 1923-го чекистов прославили публично и очень громко: в Харькове состоялись торжества в честь пятой годовщины работы ЧК-ГПУ.

Кстати, непонятно, от какого события они то юбилей отчисляли. Потому что следующие, десятые годовщину, отмечались в декабре 1927-го.

Заметно существенную разницу между первым и вторым уславленням.

В 1923 году председатель ВУЦИК Григорий Петровский еще мог себе позволить более-менее объективное высказывание: «В ЧК могли идти как самые преданные революционеры, так и самые страшные авантюристы и подлецы». И это, подчеркиваю, во время торжественного собрания!

В 1927-м такое даже представить невозможно.

Потому что в промежутке между двумя юбилеями умер отец-основатель – Феликс Эдмундович Дзержинский. И буквально сразу из него начали делать советскую икону. Понятно, что в аскетичного «рыцаря революции» никак не могло быть подчиненных-подлецов.

Глорифікація начале двадцатых имела одну интересную особенность: поименно и безудержно славили только тех, кто в то время успел погибнуть.

Заслуживали покойники на дифирамбы – вопрос открытый. Но среди тех, чьи портреты 11 февраля 1923 года напечатала газета «Коммунист», хотя бы исполнителей смертных приговоров не видно.

Грань здравого смысла был преодолен в декабре 1937-го, когда вся страна, без оглядки на то, хотела она или нет, должна была праздновать двадцатилетие «органов».

Именно тогда на страницах харьковских газет появился портрет товарища Артема Зеленого, коменданта харьковского управления НКВД, признанного мастера выстрелов в затылок.

Саенко в 1919-м выставлять напоказ не смели.

Представление о том, каких вершин достигло во времена «ежовщины» прославление чекистов, может дать отрывок из шедеврального творения поэта Тереня Масенка «Песня славы». Это уже не «помойку Октября» Дмитрия Фальковского!

Цитирую:
«И в каждом сердце любовь викликаЖиве, благородное имя ЧК.
И страх в сердцах врагов вызова
Грозное, неумолимый имя ЧК.
И что нам вражеские сплетни и небылицы!
Народ помнит любимые лица
Твоих кристаллически-идейных людей,
Бойцов, что век не склонялись нигде,
Страж народа – НКВД.
В имени твоем, как песня, отзовется,
Дзержинского Феликса рыцарское сердце».

Это из газеты «Социалистическая Харьковщина» за 20 декабря 1937 года. О рыцарские качества чекистов заголосили именно в эпоху великого, беспримерного террора.

И почему-то не славили тех, кто стоял у его истоков. Никаких положительных упоминаний о сотрудниках первого состава Харьковской ЧК в газетах этого периода найти пока не удалось.

А потом, в течение долгих лет, имидж карательных органов только испытывал болезненных ударов. Кровавые чистки конца тридцатых, война.

Послевоенные чистки по национальному признаку в ходе борьбы с «безродними космополитами».

Чистки после смерти Сталина, в хрущевское развенчание культа личности. Знаменитое его высказывание о том, что органы поставили себя над партией». Тоже, в некотором роде, миф.

И уже в конце сороковых сотрудники первого состава губчека потихоньку всплывают из небытия. Колоритный дедушка Сильвестр Покко выступает перед общественностью, с детишками встречается.

Харьковский музей просит Степана Саенко, чтобы тот предоставил для экспозиции хоть что-то из своих вещей. И получает желаемое в апреле 1949-го.

И рассказов о чекистское прошлое что одного, что второго в этот период не слышно. Они фигурируют исключительно как «старые большевики».

Специфически чекистской славы Сильвестр Покко так и не дождался: скончался в 1953 году. А слава пришла посмертно – уже при Брежневе, когда советский чекистский миф снова расцвел.

В июле 1967-го харьковский литературный журнал «Знамя» напечатал очерк Эдуарда Звоницького «Председатель губчека». И «широкая общественность» неожиданно узнала, что в Харькове 1919-го года работал настоящий гений контрразведки – Сильвестр Иванович Покко.

Поскольку очерк был не научным, а художественно-публицистическим произведением, автор не доставлял себе хлопот с ссылками на источник информации. И до сих пор никто не знает, откуда он ее взял.

Неизвестно также, почему человек, который едва ли не всю жизнь воспевала харьковский зоопарк и рассказывала ребятам о зверятах, принялась славить чекистов.

И несмотря на все, к очерку надо отнестись серьезно. Учитывая целый ряд причин.

Это была первая попытка отбелить Харьковскую ЧК. Почти через полвека после ее деяний! И только вторая более-менее подробный рассказ о ней в открытых источниках советского происхождения. Первой были коротенькие воспоминания Наума Боярского, напечатанные в газете «Коммунист» 10 февраля 1923 года.

Во вторых, обнародованная в очерке информация пошла гулять уже по более серьезных изданиях. На нее ссылаются Маймескулов-Рогожин-Сташис в научной монографии(!) «Всеукраинская Чрезвычайная Комиссия (1918-1922)».

Предоставленные Звоницьким факты использует авторитетный исследователь Вадим Золотарев в книге «ЧК-ГПУ-НКВД на Харьковщине: люди и судьбы».

Эту же информацию, хотя и без ссылок на источник использовал Николай Воеводин в книге «Сильвестр Иванович Покко», вышедшей в 1970 году.

И бросается в глаза, что все упомянутые авторы о подвигах председателя губчека рассказывают очень и очень кратко. Как бы сомневаются. Предоставляют лишь краткий перечень деяний, без тех ярких подробностей, которыми заполнен очерк Звоницького.

Даже в книге Воеводина, посвященной исключительно товарищу Покко, чекистский период жизни старого большевика занимает всего полторы страницы из 104-ех.

Зато не было никаких сомнений наследники первых чекистов. 1987 года очерк Звоницького, переведен на русский язык и существенно дополненный, переиздают в сборнике под названием «Невидимый фронт». А открывает эту сборку напутственное слово начальника областного управления КГБ генерала Шрамко., будущего банкира. Для того времени – знак качества. Знайте, люди: все что дальше написано – святая правда.

В действительности же, наивные читатели получили очередной миф. Покко был плохим контрразведчиком. 27 мая 1919 года Пєтінський районный комитет партии даже обсуждал вопрос о снятии его с должности, не справляется со своими обязанностями! И председателем губчека Покко остался только потому, что предложенная на его место человек был еще хуже.

Заметьте: РАЙОННЫЙ комитет партии хочет снять председателя ГУБЕРНСКОЙ ЧК. Представьте себе, чтобы при Брежневе секретарь райкома предложил бы снять главу областного управления КГБ. Долго бы того секретаря искали! Харьковская же ЧК образца 1919 года была еще слабой организацией.

Однако, если верить Звоницькому, она совершила, по меньшей мере, три героических деяния. Вспомним их в хронологическом порядке.

Зимой 1919-го чекисты ловят преступника по кличке «Граф» при попытке пронести мешок взрывчатки на Харьковский паровозостроительный завод. Тот, якобы, пытался взорвать заводскую электростанцию.

Разумеется, не по собственной инициативе. «Графа» нанял мерзкий предатель – начальник губернского уголовного розыска Кикнадзе. Того же, в свою очередь, толкнул на скользкую тропинку британский консул в Харькове Томас Джеквуд.

Весь этот преступный клубок было розмотано, благодаря аналитическим способностям председателя губчека Сильвестр Покко. К тому же, в очень короткий срок. «Когда пришла весна и лед почернел на Лопани», – пишет Звоницький.

И существуют хронологические нюансы. Первый документ, называющий Покко председателем губчека, датированный 29 марта 1919 года. К этому времени ГУБЕРНСКОЙ ЧК в Харькове не было ВООБЩЕ!

Потому что здесь работала ВСЕУКРАИНСКАЯ ЧК и ее руководство не считало нужным создавать в городе еще и региональное подразделение. Он появился лишь тогда, когда республиканское управление выехало в Киев.

А предатель Кикнадзе, вроде бы разоблаченный чекистами зимой, даже в июне возглавлял уголовный розыск. Имеем два источника, подтверждающие этот факт: милицейский рапорт и газетную статью.

Оба источника, без преувеличения, сенсационные: демонстративно, среди бела дня бандой Стьопки Бондаренко ограблена квартира.. главного борца с преступностью товарища Кикнадзе.

И с точки зрения историка ЧК здесь даже ДВОЙНАЯ сенсация. Ибо, если верить Звоницькому, банда Бондаренко на то время была уже уничтожена. В этом, вроде бы, и заключался ВТОРОЙ бессмертный подвиг товарища Покко.

И поверить в такое невозможно. Ибо существует серьезный документ – «Отчет Центрального Управления Чрезвычайных Комиссий». В нем черным по белому написано, что банда Бондаренко была уничтожена в начале следующего, 1920-го года, когда Покко уже не был председателем ЧК.

Да и уничтожили банду не харьковские чекисты, а приезжие, из Москвы – «Особая группа по борьбе с анархо-бандитизмом» под руководством Федора Мартынова. Серьезные ребята. Настоящие волкодавы.

Не противоречит хронологии лишь третий из описанных Звоницьким подвигов Покко. В июне 1919-го председатель губчека якобы раскрыл белогвардейскую заговор, во главе которой стоял бывший царский генерал Скілін. Генерал этот вместе с полковником Троицким, начальником артиллерийского управления, который тоже тайно работал на белых, словно планировали взорвать артиллерийские склады. Однако советская контрразведка не дремала. Заговорщики были разоблачены и расстреляны.

И есть вопрос: как можно расстрелять… фантома? Не только генерала, но и ни одного офицера на фамилию «Скілін» ни в белой, ни в русской императорской армии не было. Проверить нетрудно – справочной литературы по истории белого движения выдано много.

Зато Скалони были. И один из них, действительно, командовал у красных участком фронта и в то же время тайно передавал белым секретную информацию. Разоблачить Скалона успели, а вот арестовать и наказать – нет.

Довести до логического финала хотя бы одно из своих геройских деяний товарищу Покко помешали его же коллеги.

Чекист Наум Боярский вспоминал в 1923 году, когда стало известно о предательскую деятельность Скалона, председатель губчека требовал сразу же арестовать бывшего генерала.

И великомудрий Цикліс отговорил. Захотел поиграть в контрразведчика – дать Скалону возможность поработать еще, чтобы выявить все его связи.

Чекисты доигрались – Скалон убежал. Что же касается бывшего полковника Троицкого, то он проходил совсем по другому делу.

Вспоминал Боярский в 1923 году и начальника розыска Кикнадзе. Но как человека, предоставляла свое жилище генералу Скалону для тайных встреч. О попытке взорвать заводскую электростанцию или связь с британским консулом – ни слова.

Что имеем в итоге.

Очерк Звоницького «Председатель губчека» со всеми его колоритными подробностями и довольно интересным содержанием представляет собой страшную мешанину из безбожно искаженных фактов, фамилий и дат. Реальная подоплека у очерка есть, и добраться до него через толщу ошибок рядовому читателю практически невозможно.

Зато признаки специфически советского мифа лежат на поверхности. Главный герой – Сильвестр Покко не только умный, смелый, расчетливый, да еще и «с добродушным лицом». Он, прежде всего, несгибаемый большевик.

То же самое и с антигероем – бандитом Бондаренко. Он не просто воплощение зла, а еще и классово чуждый – бывший царский чиновник губернского уровня. И татуировки у Бондаренко, по Звоницьким, тоже символическое – герб Российской империи. А то уже дело потребителя литературной продукции – верить или нет в существование татуированных царских бюрократов.

В оправдание рядового советского читателя можно сказать только одно: выбора у него, собственно, и не было. До конца восьмидесятых очерк Звоницького оставался единственным источником знаний о первую Харьковскую ЧК. Если не считать псевдоспогадів чекиста Дубограя, поданных «Ленинской сменой» в 1985-ом.

Роль мемуаристки как жанра в формировании исторической мифологии еще предстоит оценить. Учитывая хотя бы то, что отношение к ней профессиональных историков и широкой общественности заметно различается.

С точки зрения источниковедения, воспоминания – сомнительный источник, по сравнению с документами. Особенно те, что отдалены во времени от описываемых событий. Каким бы порядочным не был мемуарист, человеческая память имеет способность с годами слабеть. И получается, как в популярной некогда советской песни: «Все, что было не со мной – помню»!

Но есть и другая точка зрения: документ – всего лишь бумажка. Что он значит в сравнении с живым человеком, которое все видела собственными глазами! В глазах миллионов людей фраза «а вот мой дед рассказывал» перевешивает целые тома архивных документов.

Вот один такой дед и рассказал. В 1985-м о событиях года 1919-го. Разница – 66 лет. И каких! Они вместили голод, репрессии, мировую войну. И все это время Иван Дубограй твердо помнил, какого цвета очки носил бандит Бондаренко. А также марку машины, на которой преступники приехали грабить полевое казначейство.

Теоретически, можно предположить, что у старого чекиста был супер-мозг, если бы не одна мелочь: вся его рассказ об уничтожении банды Бондаренко очень напоминает… очерк Звоницького. А в некоторых местах даже совпадает с ним дословно.

Читателю предлагали явную подделку. В то время, когда в областном партийном архиве уже восемнадцать лет припадали пылью НАСТОЯЩИЕ воспоминания Дубограя. Без единого шанса на издание.

Они очень отличаются от газетных языком и стилем. А о фактаже и говорить нечего: полная противоположность!

По причинам вполне понятным, ЭТИ мемуары никак не могли повлиять на формирование исторической мифологии. И вспомнить о них хотя бы кратко, все же надо. Потому что неизданные воспоминания Дубограя ужасно изуродованные карандашом цензора. И очень хорошо видно все то, что советский читатель, с точки зрения власти, НЕ ДОЛЖЕН был знать.

Пятнадцать страниц машинописного текста. Описаны лишь революция и гражданская война. Шесть страниц из пятнадцати посвящены исключительно чекистской работе. Так вот ПЯТЬ из этих шести страниц зачеркнутые ПОЛНОСТЬЮ!

Видно, что изначально текст пытались редактировать: исправляли какие-то слова, целые фразы дописывали. И потом кто-то неизвестный понял, что легче все это просто выбросить.

Потому рассказ об организации харьковского концлагеря и описание расстрелов никоим образом не вписывались в миф о благородных рыцарях. Тем более, с натуралистическими подробностями.

Зачем знать читателю, что Степа Саенко, расстреливая в подвале «какого-то полковника» случайно прострелил радиатор отопления? И как потом плавал в полузатопленном подвале труп убитого офицера.

Не должен был настоящий рыцарь, подобно Дубограю, неуклюже оправдываться: это не мы снимали кожу с рук допрашиваемых! То нас неизвестные провокаторы подставили, чтобы очернить харьковскую ЧК!

Представим на минутку фантастическое: воспоминания напечатали. Как отреагирует читатель? Безусловно, наиболее наивные, поверили бы оправданием.

И людям, способным мыслить, покажется подозрительным одно лишь ЗНАКОМСТВО чекиста с технологией снятия кожи с человеческих рук. Зачем эти сомнения Советской власти? Поэтому и злился карандаш цензора. А читатели вынуждены были довольствоваться сказочками. Иногда – даже откровенной ложью.

Не чекисты гоняли в 1919-м бандита Бондаренко, как писал Звоницький. Было как раз наоборот.

Чего стоит одна история с расстрелом чекистской засады на улице Рымарской, о которой сообщает Дубограй. И приключение это, кстати, подтверждает тогдашняя криминальная хроника газеты «Известия».

Или еще. На глазах у чекистского конвоя, в центре Харькова среди бела дня бандиты убивают важного свидетеля.

Напечатай воспоминания полностью – странная картинка получится. Благородные «рыцари революции» расстреливают по подвалам безоружных купцов и офицеров, а перед бандитами подходят.

А когда выдать еще и воспоминания Саенко, хранящихся в нашем музее, то читатель не только в моральных качествах чекистов усомнится, а еще и в умственных. Потому что Степа утверждает, что только благодаря ему немцы в апреле 1918-го не смогли захватить Москву. И как бы указание защитить столицу он получил от самого Ленина. Во время личной встречи с ним.

Представляется, что такими воспоминаниями имели бы скорее психиатры заинтересоваться. Стоит еще и детективов привлечь к разгребанию чекистской мифологии.

Чтобы узнать, кто и зачем написал еще одни «воспоминания Саенко», которые хранятся в бывшем партийном архиве и музейных отличаются, как небо от земли.

И уж тем более, хватит работы для историков. Ведь не выясненным остается главный вопрос – КАК бороться с историческими мифами.

Исходя из собственного богатого опыта, скажу только, что апелляция к логике и здравому смыслу часто не помогает.

Спасибо за внимание.
___________________________

Текст доклада известного харьковского историка Эдуарда Зуба на Международной научно-практической конференции «Культ или культура: ценностные изменения в общественном сознании и социокультурная миссия музеев» (16-17 октября 2015 г., Харьков)

Источник

Добавить комментарий